Поиск
  • Tomas Torquemada

Беды неисчислимые

Алкаши любят ссылаться на то, что, дескать, не они такие - жизнь такая. Самая расхожая из формул, пожалуй что. Любят приводит примеры талантов спившихся, от Сергея Есенина и, конечно же, Владимира Высоцкого, до современных, типа, Михаила Ефремова или Димы Осина.

Я - такой же. В смысле - неординарный алкоголик. Уникум, мля. Но когда-то давно, еще не будучи алкашом в полном смысле слова, я тоже сочинительствовал помаленьку.

Часть моего сочинительства останется лежать здесь.

Даже когда закончатся беды неисчислимые.




« …знание приходит ниоткуда. Просто засыпаешь не зная ничего, а просыпаешься – зная. Просыпаешься сильным – никакой зарядки не надо. Мама меня зря так рано спать укладывает – я все равно долго не сплю. Когда большая желтая луна висит над черешней, я не могу спать. Может, знание от луны? А парное молоко пахнет выменем коровы. Вообще то я не люблю молоко, мне больше нравится мясо. Но это если магазинное, а парное – ничего. Запах похож на кровь… Когда бабушка петуха зарезала, я хотел посмотреть, а папка меня прогнал. Он бы не заметил, но бабушка закричала: «Сережа, убери его, нечего ему тут таращиться!», а еще, когда я спросил у папы, где мой дед Никита, бабушка так на меня посмотрела… Отец сказал: «Какой Никита? Твоего дедушку звали Алексеем, он в аварии погиб». Но я знаю – его звали Никита, у него была борода и длинная сабля, блестящая. И лошадь. И бабушка знает, а правды не говорит…»

«… в семье Волковых все мужики были как на подбор: крупные матерые, кровь с молоком. И красавцы, однако. Статные, волосом густые, глаза искристые шалые, зубы белые. Все девки в селе по Волковым сохли, во всякие годы. Да чего греха таить, самцы были знатные, ого-го! Крутые, коноводистые, во всяких затеях первые. Да и плодовитые, - видать, в любви жаркие, - всегда в ихнем роду первенец был сын, здоровый да горластый, на отца как две капли похожий. И ни болезни их не губили, ни шалости – разве только войны. А задиристые были все, скольких не упомнишь. Никому спуску не давали. Но и на работе первые, что правда, то правда. На работу злы, по-мужицки. Только непоседы. Сколь из их села разъехались по разным местам! А вот же не перевелись, нет. У стариков – избы справные, присмотренные. Дети с внуками частенько наведываются, не забывают. По хозяйству, на огороде – все сделают быстро, дружно, весело. И компанейские, не нахальные, а боялись их…»

« … Дима Волков – ну, явно мальчик необычный. В чем-то, безусловно, одаренный. Но и какой-то странный. Знаете, такое ощущение неуловимое… присутствия силы, что ли? Развит он нормально, во всех отношениях, хорошо успевал, такой неформальный лидер. И впечатление такое, что его побаивались. И одноклассники, и ребята постарше. Нет, не авторитет, а именно боязнь. Даже у преподавателей это было, я замечала. Да, чего там – сама испытывала. Объяснить я это не смогу… подсознательное что-то, беспричинное. У него бывали, ну, что ли, моменты – поворот головы, взгляд, интонация: мужское начало очень сильно чувствовалось. Первобытное что-то, как у Джека Лондона, «зверь первобытный».

«… знание приходит с Луной, теперь я это точно знаю. Именно Луна дает нам силу. И каждый месяц большую. И Никита теперь приходит чаще, почти каждую ночь перед Луной и после… Теперь я все про него знаю. А как классно различать запахи! Люди не умеют так. Ни мама, ни папа. Они, кажется, боятся ночи. Бедные… ночью же так четко: тихо, свежо, запах резче. И Луна… Ха! Мама думает, что я лунатик! Хотя, может я, правда, лунатик? Мама же не знает про Никиту – я ее спрашивал и принюхивался – она правда не знает. А вот бабушка знает. Только не говорит – но я же чувствую. Ложь пахнет приторно, как хлороформ. Сила растет, и скоро я буду взрослым. А потом – матерым. И многие это замечают – собаки, свиньи. Кролики. Только не люди. Может быть некоторые, как бабушка… но не верят. И боятся…»

«… какая, черт возьми, тварь давит кроликов? И не слышно же ничего. Говорил матери, давай собаку привезу. Уперлась – ни в какую. Ну, я эту ворюгу все равно выслежу… Лиса, может? Собака соседская? Не полтергейст же, мать его! Только бы опять не заснуть, - на свежем воздухе так спиться сладко, не то что в городе. Тишина… А мать последние дни ходит как в воду опущенная. Из-за кроликов, что ли? Томка вся дрожит по ночам, хоть не приближайся, ей-богу! Не за-а-а-снуть бы сегодня, как раз луна полная…»

«… заступи, Богородица! Спаси и помилуй! Опять усыпит же, проклятый… А-а-а… прости, Господи, зевота одолела. Он, точно, он. Сбылось… надо Тамаре все рассказать, как за-а-а-веща-а-а..а..но»

«… спите спокойно. Я вас люблю. Ну зачем люди придумали себе эти страшные сказки про оборотней? И сами же их боятся… в клубе видик показывали. Как люди в волков превращаются, громадных…Такая муть! Я ушел, пацаны смеются: испугался, мол, ужастиков! Было бы на что смотреть! Как у оборотней когти и хвосты вырастают? Они же не знают. Не понимают, какой это кайф: промчаться ночью через луг, к речке. Садами, до самых полей, навстречу ветру, по лунной траве… Она как серебряная… А люди думают – мы серебра боимся! Ха! Идиотизм…Вот от Ирки четко пахнет, особенно под Луной. По-моему, она знает. Может и не все, но знает. Точно! Я прямо сейчас это выясню. Погоняю собак, поужинаю, и на речку. Там девки голышом купаются. Напугаю их – они жутко боятся, когда я выть начинаю. Только Ирка не боится. Может, поймаю ее одну, да поговорим…»

«…Сережа, что с нами со всеми происходит? Мне страшно, понимаешь?! Мать ходит как приведение, молчит, взгляд заторможенный. Ночью спим как убитые, встаем – как с похмелья… Давай уедем, сегодня же! Черт с ними, с кроликами и с сеном этим! Ну давай, ну, пожалуйста… Да, так! Черт с ними, пусть провалятся! Да, мать она тебе, - а я мать своему сыну! Я не могу больше, Сережа, понимаешь? Поговорить, что ли всем, собраться… Ну что происходит-то? Ты на Димку посмотри! Вот именно – как ни в чем не бывало! Он же должен все замечать, не младенец ведь… А ведет себя как ни в чем не бывало…»

«…рассказать надо Тамаре, обоим им рассказать все. Ой, не верила я Галине, покойнице, смеялася… Бог наказал. Ведь волчонок же растет, как по заклятию… И листок куда-то делся, где я колена подсчитывала. Точно, от Никиты седьмое колено… Да за что ж им кара, Господи! Они ж то при чем? Внучек мой, что делается на свете!… Волк ведь, звереныш… И люди ж видят, все село притихло, петух зря не кукарекнет. Кто у продавщицы Джека загрыз? Кто воет по ночам? Кто плетень завалил в загоне? Ягненка Нефедовского зарезал? Кроликов давит? Откуда взялись волки, когда 30 лет и близко не было? Сбылось… Он это, Господи, оборотень окаянный… Эка на икону скалится, клыки выставил… Или не говорить ничего? Как он нас усыпляет, нечистый-то? Хоть бы уезжали скорей, от греха…»

«… Как они все воняют страхом! Немного мама, больше – папа. А особенно бабушка! Страхом и ложью. Точно так же пахло в зоопарке, в позапрошлом году. Я тогда хотел погладить волка, он такой несчастный сидел, а мама и тетка что там работает, испугались, стали меня оттаскивать. Та тетка так же пахла, как бабушка сейчас… Людей очень легко вычислить по запаху. Мысли, чувства, настроения. Вот отец идет, сейчас скажет, что мы домой едем… Хоть бы не чихнуть… Терпеть не могу город! Никита придет и туда, конечно. Он всегда приходит. Да, ему хорошо было, он в лесу жил! Только под Луной жену с детьми дома запирал и за лошадьми гонялся. Не есть, а просто так – вперегонки! Я так же люблю за собаками бегать – они так смешно удирают, поджав хвосты! Джека пришлось загрызть у тети Нины – взбесился от страха, бедный. Хотя, по правде, я их не люблю… Вот Ирка молодец! Не испугалась ни сколечко! Хотя я и выл по-настоящему в этот раз. Она сразу узнала, что это я. И голая ходить не стесняется. Красивая. Когда вырасту, женюсь на ней… Ладно, пап, иду!»

«…Димон Волков? Да клевый пацан! Мы с ним четыре года за одной партой. Вы че, серьезно? Оборотень?!! Поехали… Это которые в волков превращаются, клыки, когти – да? Вам лечиться надо, наверное… Извиняюсь… Не, ну вы придумали, если Волков, значит в волка превращается. А если Медведев – в медведя, да? Да я с ним сто раз на дискотеку ходил – при луне, без луны… Если вы хотите про Димона, так я вам расскажу. Здоровый он: на спартакиаде всегда первое место, бегает как лось по кукурузе, плавает как дельфин, на турнике может вещи делать. Дерется лихо – я с ним попадал пару раз. Дерется как зверь, это точно. С солдатами раз зацепился, те – ремнями с бляхами, а Димка – голыми руками. Он ремень тогда перервал – надвое! Этому «зольду» руку чуть не выдернул. Их четверо было, и мы им накатили тогда, спасибо Димке! Вой? А! Было! Раза два слышал. В поход ходили всем классом. Димон тогда девок пугал. Выл точно как волк, до того похоже…»

«…Город я не люблю из-за запахов… Чертовски вонючее место, этот город. Толпы народу, все смердят… Я в полнолуние в классе сидеть не могу – приходится школу пропускать. А в трамваях уже года два не ездил, только пешком. От машин голова разламывается… И есть очень хочется. Кровь мне не нужна, сказки все это. Хотя я ее люблю, вкусная. А под Луной вовсе удержаться не могу. Приходится грабить ночами всякую шушеру, а днем мотаться по пельменным. Килограммов пять мяса надо, чтобы насытиться… Слава Богу, скоро лето, поедем снова в село, к бабушке. На все лето останусь! Там так не воняет, там воля. И Ирка… только ее письма и пахнут нормально. Мама тревогой пахнет, - как начали в газетах про меня писать, о ночных грабежах, то есть. В селе хоть зайцев можно наловить, а здесь, если не красть, то собак бродячих жрать приходится. Если кто увидит, представляю, что будет…»

«… Какой мужичище вымахал! Не слабей меня, а ведь всего шестнадцатый год. Грудь колесом, ноги, плечи. А ухмылка же у него! Ну волк натуральный! В армию пойдет – там таким кадрам не нарадуются. Да и в школе пока – тьфу-тьфу-тьфу! По девкам, небось, уже бегает, стервец. А в село ехать, там опять начнется… Что за проклятие?..»

«… А прокляла Никиту того самого черкешенка, или хто она там была. Он же ж был с казаков, на Кавказе тогда воевал… И в той черкешенки, чи цыганки, убил он мужа. А может, брата, чи батьку…Не помню я вже, як говорили. Да. А на третий год, стал он у волка превращаться, як полнолуние. Шерсть чи була в него, чи не, а клыки были. И начал он у станице скотину резать. Сразу не знали, а тоди ворожка показала на него. Ну й ушел он, с жинкою и с детьми. Говорили, дето на пустоши, в лесу поселился. А как луна, то закрывал своих у хате, а сам гонял по лесам. Жандармы вроде б то его ловили, попа привозили открещивать. Ничо не помогло. А люди ж боялись! Говорили, рвал Никита людей на шляхе, загрызал. И скотину тоже. И собрались казаки облавой на него, конные, при оружии. А Никита с лесу нападал тихо, коней резал, облавщиков погрыз, говорят. И стреляли в него, а убить не смогли. И после полнолуния, когда силы у него мало, пошли усе с четырех станиц, крестным ходом вокруг хутора, святой водой кропили и икону Чудской богоматери со скита привезли, староверами еще малеванную. И хутор пожгли огнем, со скирдами, со скотиной, со всей семьей и с детьми его. А старший сын его ездил женихаться – парубок вже был. И живой остался – понес чертово семя. Иде то он скрывался, де жил – никто не знае. А вернулся в село через сорок лет, вже стариком, с двумя сынами и с невестками, богатый. И не узнали его, а он не признался. Купили землю, мельницу поставили, два дома важных. И вже как умер он, - а жил долго, - сыны его проговорилися. И сказали, что отец усех простил и мстить не велел. А хто помнил Никиту, тех вже не было на свете, а другие не верили, казали – брехня. И стали они жить. И прозвищем стали – Волковы. И ничо й не случалося, ни в селе нашем, ни еще где. А ворожено было: шесть колен пройдет, а с седьмого усе дети мужеска полу станут родиться оборотни, на седьмом колене рода заклятье скажется. Чи правда, чи не, а люди так говорили… «Як пойдет у мире волчье семя, начнутся беды неисчислимые…»

«…Диму я знаю. Столько лет я тут дворничаю. С самого егошнего детства, как в школу пошел. Вырос парень хоть куда! Вежливый такой, всегда здоровается. И глаза красивые – ясные такие… сила в нем чувствуется. Агрессивный? Нет, он же добрый такой! Отчужденный бывает, задумчивый. Но очень добрый, с малышней часто возится на площадке. Другого и засмеяли бы сверстники, а его – нет. Уважали. А с малышами когда играл – глаза так и сияли всегда…»

«…Если бы у людей было знание, как у нас, им бы намного легче жилось. Я могу любую сволочь по запаху вычислить чуть не за версту… Дети четко так пахнут – чисто. Искренне… Даже если боятся. У взрослых страх пахнет противно, псиной, а у детей – жалобно… Наши с Иркой дети никого боятся не будут! Луна откроет все тайны мира – им нечего будет боятся!..»

«…Приехали. Ох. Как зыркнул, чистый волчище, прямо сердце зашлось. Внучек, кровинушка… На Сережу как похож, с самого-самого мальства… Господи, отведи беду! За что караешь нас и дите невинное? Куда от Тебя деться? А от людей? А от себя? Ну почему так-то? Почему!!! Спаси и помилуй нас, Господи, спаси и помилуй…»

«…Да что это опять со свекровью? Не успели приехать еще… Как только Димку увидела, так и побелела вся. Он хотел на все лето, но видимо, бабушка будет против. Что-то у них не то. Терпеть не могу! Из Сережки всю душу вытрясу, но узнаю в чем здесь дело. Что они скрывают? Семейные тайны, скелеты в шкафах… Димка-то скачет вон, как жеребчик стоялый, только что не ржет! Рвался в деревню, на простор… Во дают! Мужики… У Димки тело как у отца, мужское, а мозги пацанячьи. Акселерация!..»

«…Занудила, завоняла опять… Ну, бабуля! Что им всем от меня надо? Эх, скорее бы… Или плюнуть на все, дождаться Луны, да сбежать от них совсем? Забрать Ирку и махнуть куда-нибудь в Сибирь?.. Так ее же искать начнут, она же младше меня… И пусть ищут! Тайга большая. А я под Луной сейчас такие штуки могу вытворять – даже бабушке не снилось. Никто еще меня не знает. А мы с Иркой уйдем! Как Никита – только подальше. Мне ведь тайга не страшна…!"

ДО ПОЛНОЛУНИЯ ОСТАВАЛОСЬ ВОСЕМЬ ДНЕЙ

«…Дим-ка-а! .. А-ах, Дим-ка-а-а… Милый мой… Ми-и-ил-ый… Волчище мой любимый! Возьми меня в волчицы, ну возьми-и!..

… Рано еще, хор-р-рошая моя. Потер-р-рпи. Уже скор-р-ро, Ир-р-рка, скор-р-ро…»

— Мама, ты с ума сошла, ей-богу!

— Сережа, сыночек, все ведь правда! Разве ж я того хочу?! Ну все ведь правда, как наворожено было. Ты – шестое колено Никитино, Димка – седьмое. А ты посмотри на него! Неужто не видишь?

— Мам, ну что в нем такого? На меня похож, ну силен не по годам, так и слава Богу. Не хиляк, не дурак какой-нибудь. Не курит, не пьет, никакой «травкой» не балуется. Учится неплохо, сноровистый, не лентяй… Клыки, ты же сама говорила, у нас фамильное. И у меня вот клыки выделяются. И у отца выступали, и у деда… Глаза тоже как у меня. Успокоилась бы, мам, ведь не бывает такого…

— Сережа! Как же я не хотела верить! Мне бабка твоя, Галина, рассказывала, а я ж смеялася! А последние три года, что в селе творится, когда он здесь? Люди уже шепчутся… Каждое лето собак, скотину мелкую кто-то режет ночами. А мы спим, ничего не чуем. Почему?..!

«… Ну, началось… И батя завонял, как в зоопарке. Только мама еще держится, пахнет любовью, тревогой и нежностью. Как духи… У бати, видно, с бабкой разговорчик произошел – торжествует бабуля-то. Я же знаю, что она уже давно полтинники серебряные припасла в шкатулке. И знаю зачем, — меня убивать. Дура! Пахнет серебро немного кисло, но терпимо. Да начхать! Еще чуть-чуть, пару дней до Луны, и пошли они все! Уйду…»

— Сергей, ты Томе сказал?

— Нет, мам, не могу я. Это же бред какой-то!

— Тогда я сама скажу. Давно должна была я ей сказать. Не веришь в ворожбу – не верь! Глазам своим верь! Кто цепь на сарае перегрыз? Кто ночью выл, сторожа на току перепугал? От кого лошади шарахаются, свинья на стенку лезет? Кто жрет как в прорву и каждый день все больше?

— Мама, что же мне – сына куском попрекать? Растет…

— При чем здесь кусок? «Растет!» Он сильнее тебя! Зверь! Зверь растет! То-то, что растет, силы набирает. Оборотень он, пойми ты, Сережа… Я в церковь пойду, ко всенощной стоять. А ты, если хочешь, вези его к профессорам ученым, показывай. Только сам себя не обманывай…!

«… Идет. Боже, хоть бы ветерок, - как от него страхом разит… Эх, батя…"

— Димка!

— Я здесь, бать. Чего?

— Садись. Разговор есть. Куришь?

— Да ты чего, бать? С дуба рухнул?

— Ой, лучше бы ты курил, сынок. Ты знаешь, что бабушка про нашу семью рассказывает?

— Знаю, пап. Только не от бабушки.

— Люди треплются?

— Хм! Нет, - меня сам дед Никита просвещал. Это правда, бать.

— Что? Димка…

— Не надо. Все правда. Волк я. Оборотень. Ой, бать, извини – я сяду по ветру. Ты страхом пахнешь, ужасом, а мне тяжело – запах сильный.

— Сын, так это все ты? И собак, и кроликов?

— Я. Раньше из баловства – силу пробовал. Сейчас от голода. И цепь на сарайке – тоже я.

— Врешь!

— Смотри… - Я выдернул кол и несколькими движениями челюстей перегрыз его пополам. Выплюнул щепки.

— Железо немного трудней. А мотоцикл я же просил днем – ты не дал. Я ночью сам взял. Со зла хотел весь мотоцикл изгрызть. Извини.

— Димка… И что же теперь будет? Ведь по этой хреновине выходит, что твои дети все будут такими же как ты – волками?

— Ну да. Конечно, мои дети будут как я. А в кого же им быть, в соседа? Ты скажешь тоже, бать…

«…Как мне их жалко! Чего они от меня хотят? Я не такой – ну и оставили бы меня в покое. Батя постарел на глазах… И страх, все время страх… Сколько лет жили, растили меня, а сейчас испугались. А мама? Она тоже все знает, а пахнет по-прежнему: любовью и тревогой. Такой вот букет. У бабули страха поубавилось было – из церкви пришла утром. А я под забором спал. За нею в дом, а та несет крестик с распятием, серебряный, и торжествует. Я и ляпнул: «Бабуль, дай заносить!» и цап у нее крест! И на себя надел. У бабки аж ноги подкосились, думала – я сгорю тут же. Или сквозь землю провалюсь! А я миску с пирожками прихватил и смылся… Вот лежу в лопухах, как дурак, и вою. Средь белого дня. Пусть боятся! Так им и надо! Только…Не хочу-у-у!!! жалко маму-у-у!!! Не хочу-у-у!..»

Луна. Дождался! Есть хочу. Усыпить их? Да ну их к черту, пропади они все!.. Люди… Во всем селе одна Ирка человек нормальный. И мама. Может, потому что они меня любят?.. да, все равно! Мама не сможет… Ладно, жрать хочу, жрать… Теперь лучше. Бедная свинья. Свинья она и есть свинья…

… Что за ночь, что за Луна! Я с Иркой на руках бежал степью и не мог надышаться. Как сладко… Переплыли на остров, наловили перепелок, напекли в углях… Я больше люблю сырых, но Ира не может…Смотрели на звезды. Млечный путь видно… Омылись в лунной воде, чистой такой, капельки – как алмазы. Мы любим друг друга. Она верной мне будет волчицей, матерью моим детям. Мы любили друг друга прямо на берегу, под Луной. Где теплый песок и терпко пахнет трава. Кувыркались как щенки, ополаскивались и опять… А потом пели песню Луны – у нее хорошо получается, у Ирки моей…!

… А серым рассветом мы шли домой. Взявшись за руки и молча. Тихо. А на встречу вышел ублюдок с двустволкой, молча вскинул ее и выстрелил сразу. Я поздно его учуял. Поздно…

…Отлить пули он поленился – просто накрошил зубилом из полтинников картечи. Я пригнулся и Ирку свалил. Поздно. Одна железка, всего одна, попала ей в сердце. А он стоял и смотрел. Я закрыл ей глаза – волки не хоронят своих любимых…

— Ты. Ублюдок, тварь, ты убил мою жену и сына! – Я прорычал это невнятно, но он меня понял. И все так же стоял, сжимая в руках двустволку. Я шагнул к нему и вырвал ружье. Я не заметил, как вместе с ружьем оторвал ему кисть руки, прижав ее, вцепившуюся в ложе. Я хотел растерзать его и растоптать его сердце, как он только что растоптал мое. Но его глаза были пусты, а волосы стояли дыбом. Тело его окаменело. Я отшвырнул его в сторону – седого, безумного старика, бывшего когда-то моим отцом…

… Я стоял на пороге. В кухне горел свет. Мама безучастно сидела в углу, уронив руки. Бабка, увидев меня, охнула и отступила к стене.

— Что, святоша старая, добилась своего? Послала сына убивать внука, на богоугодное дело, да? А Ирку, Ирочку мою – за что? Она же как вы, только лучше вас, чище. Я – зверь. А ты кто?! Ты?! Ведь не я же – ты кровопийца, ты – оборотень, старая ты жаба! Серебреца припасла, крест, водицы святой… Да подавись ты ими! – Я сорвал с шеи распятие и швырнул бабке в лицо. Та отскочила, как от огня.

— На тебе ружье, возьми, убей зверя. Мне теперь незачем жить – зверю среди чудовищ. А твой Христос тебя простит… Вы же, люди, убиваете во имя Божие, а мы, волки – когда жрать хотим… А вы никогда не насытитесь кровью. На, стреляй. – Я протянул старухе ружье, с мертвой рукой ее сына. Трясущимися руками она взяла. Лязгнули курки, поднялись стволы, выплясывая у меня перед глазами. Я ждал. Грохнуло.

— Нет! — Безучастно сидевшая в углу мама молнией ринулась наперерез огненному плевку, в какой-то миг оказавшись между стволами и мной. Зря. Бабка все равно не попала бы в меня, так сильно тряслись у нее руки…

… Невыносимая вонь пороха и ужаса. Остывающий запах любви. Парящая, горячая кровь. У моих ног лежало то, что было моей мамой. Картечь расшвыряла ее кровь, такую пахучую…

Я взревел. Дряблое тело старухи я вбил в угол с хрустом костей. Я распорол клыками ее зловонное нутро. Добра в ней не было. И я ушел оттуда, отплевываясь и плача…

… Я бежал весь день и весь вечер, сколько хватило сил. Далеко, там в селе, суетятся люди. Там истекает кровью сумасшедший старик и лежит труп девушки. А в доме кровь. На полу, на стенах, на потолке. Мир людей полон крови, пролитой зря. Поэтому звери с людьми жить не могут.

— Почему ты, Никита, не сказал мне об этом?!! В людях не осталось ничего звериного – ни любви, ни справедливости, ни разума. Ни чувства меры… Волки не хоронят своих мертвых, но волки их оплакивают…

… Хотите, я открою вам тайну? Я могу и обмануть – не зря же я сначала был человеком… Вы думаете, что Оборотня можно убить серебром, отпугнуть крестами и заклинаниями? Бред! Ваша вонь – лучшая защита от нас! Луна приводит нас в этом мир, учит, оберегает, утешает. К ней мы уходим из этого мира. Вашего сволочного, подлого и жестокого мира. Свет Луны, отраженный в стекле, в глазу мертвеца или болотной воде – опасен для нас. И сейчас я сижу на кургане, глядя в зеркало – единственную взятую из дома вещь. А за моей спиной встает Луна. И я буду смотреть на нее и петь, пока меня не станет. И тогда, может быть, когда я сдохну, кончатся ваши беды неисчислимые…

Просмотров: 326

Недавние посты

Смотреть все

©2020 Non vino veritas. Сайт создан на Wix.com